Твитнуть
Мне кажется, теперь мы действительно подошли к сути, и, пожалуй, я бы ещё немного иначе сформулировал свою мысль о самоотречении.
Речь ведь в конечном счёте не столько о том, от какой именно внешней принадлежности человек должен отказаться, сколько о том, в чём состоит устремление его души и в чём он видит смысл своего существования.
Екклесиаст говорит:
«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?»
То есть Мудрец уже задаёт определённую тональность отношения к земному пребыванию. Человек может сосредоточиться на том, что находится «под солнцем», а может искать то, что выходит за пределы этой временной жизни.
И в этом смысле я понимаю вашу мысль о самоотречении. Христианство действительно не сводится к тому, чтобы стать просто хорошим человеком. Как вы справедливо заметили, добрыми могут быть и люди, которые не знают Бога Израиля. Более того, Павел прямо говорит, что язычники, не имеющие закона, могут «по природе законное делать».
Но вопрос веры начинается дальше.
Человек может быть нравственным — но смертен.
Может исполнять заповеди — но смертен.
Может стараться жить по совести — но смертен.
А вера в Машиаха обращена уже не только к тому, как достойно прожить эту жизнь, а к спасению человека из власти смерти и греха.
Павел поэтому говорит:
«И мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего».
То есть речь идёт не только о нравственном исправлении поведения. Речь об изменении самого человека — и духа, и тела, вплоть до воскресения.
Поэтому я бы сказал: христианская вера действительно предполагает выход за пределы этой земной перспективы.
И здесь ваша формулировка о «небесной тональности», пожалуй, очень точная.
Тогда моё прежнее выражение «по паспорту еврей, по духу Христов» можно оставить как краткую формулу, но с одним уточнением: речь не о том, что еврей перестаёт быть евреем по происхождению. Речь о том, что его окончательная принадлежность определяется уже не национальностью и не религиозной системой, а Машиахом.
И здесь мы, кажется, уже почти согласились.
Если еврей признаёт Йешуа Мессией, то он верует вместе с Его Церковью. И тогда, на мой взгляд, действительно не должно быть разделения в самой вере — ни формального, ни тем более догматического.
Различия могут оставаться в народных и исторически сложившихся традициях, в языке, обычаях, образе жизни. Но сама вера Машиаха не может быть одной для еврея, другой для грека и третьей для кого-то ещё.
Именно поэтому я не очень понимаю выражение «позднейшие догматические конструкции», которое употребил раньше. Если речь именно о вере Христовой, то конструкций не должно быть несколько.
Есть одно Евангелие.
Павел говорит:
«Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема».
И это, собственно, и есть критерий. Не еврейская или нееврейская форма, не национальная принадлежность, не название конфессии, а соответствие тому Евангелию, которое было возвещено апостолами.
И Христос говорит о Церкви:
«Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её».
Поэтому я не стал бы говорить, что каждый исторический вариант христианства автоматически тождествен Церкви Христовой во всём. Но и превращать апостольскую веру в набор разных равноправных догматических систем тоже, на мой взгляд, нельзя.
Отсюда и ответ на вопрос: что к чему приспосабливать?
Я бы сказал: не христианскую веру приспосабливать к иудейской жизни и не иудейскую жизнь механически подгонять под какую-либо конфессиональную систему.
Нужно сначала понять, что такое сама христианская традиция в её основании.
Если это вера во Христа и апостольское Евангелие, то именно эта вера и является определяющей.
А если какая-либо сложившаяся еврейская традиция вступает с ней в прямое противоречие, христианин должен отказаться от этой традиции, а не изменять ради неё Евангелие.
Скажем, христианское празднование Пасхи должно определяться Новым Заветом и жизнью Церкви, а не тем, как сохранить прежнюю религиозную систему. При этом само существование еврейской традиции как народной или исторической традиции я вовсе не считаю проблемой.
И здесь я бы даже не сказал «приспособление».
Скорее, речь идёт о пакибытии — о той новой перспективе, в которой человек начинает жить уже не как тот, для кого земная жизнь является конечной целью.
Павел очень прямо говорит:
«Наше же жительство — на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа».
Вот эта фраза для меня очень важна. Если наше жительство на небесах, то земная жизнь перестаёт быть абсолютной ценностью и становится пространством следования Христу.
И тогда становятся понятны и слова об оставлении дома, братьев, сестёр, родителей, детей и земель ради Него и Евангелия.
Я не понимаю это как юридическое условие спасения — мол, сначала нужно буквально оставить всё перечисленное, и тогда человек будет спасён.
Но я понимаю это как принцип приоритета: если возникает конфликт между земной привязанностью и верностью Христу, последнее должно иметь абсолютный приоритет.
Именно поэтому я бы не стал сводить самоотречение только к «не грешить и исполнять заповеди». Исполнение заповедей — необходимая часть жизни верующего, но самоотречение касается самого центра этой жизни: кому она принадлежит.
И даже Павел в 1 Кор. 7 показывает эту разницу. Там, где он говорит о девстве, он прямо формулирует:
«А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене».
То есть Павел не объявляет брак грехом и не требует разрушать уже существующий брак. Но он показывает, что даже законная и добрая земная связь может занимать внимание человека и ограничивать его возможность сосредоточиться на Господнем.
Поэтому я бы сказал: вопрос не в том, чтобы разрушить всё земное, а в том, чтобы ничто земное не стало выше Господа.
И тут я должен поправить своё прежнее замечание о 1 Кор. 7:17. Вы правы, там действительно есть различие. Павел говорит: «Так я повелеваю по всем церквам», а в другом месте этой же главы прямо говорит: «даю совет, как получивший от Господа милость быть Ему верным».
Поэтому не всякий совет Павла нужно превращать в универсальную заповедь. Но сама фраза «по всем церквам» как раз хорошо показывает другое: апостольская вера обращена ко всем общинам. Не существует отдельного Евангелия для евреев и отдельного Евангелия для язычников.
И вот здесь я возвращаюсь к Торе.
Я не считаю Тору конкурентом Нового Завета.
Но Тора, рассматриваемая вне Нового Завета и вне Машиаха, для христианина уже не является полной картиной Божьего замысла. Не потому, что Тора плоха или отменена, а потому, что в ней самой есть ожидание того, что должно быть исполнено.
Для меня Ветхий и Новый Завет не являются двумя конкурирующими религиями. Это единое Писание, которое достигает исполнения в Машиахе.
Поэтому условно можно сказать: Тора без Машиаха — это незавершённая перспектива; Тора в свете Машиаха — уже часть той полноты, которую раскрывает Новый Завет.
Именно поэтому я не вижу основания говорить: «еврейская вера плюс Христос». Христос не является добавкой к уже существующей вере.
Если человек действительно признаёт Йешуа Машиахом и Спасителем, то изменяется сама перспектива его веры.
Он уже не просто ожидает Спасителя.
Он следует за Спасителем, Который пришёл.
И потому я бы вернулся к тому, с чего начал: дело в устремлении души.
Можно смотреть на жизнь из земной тональности: как сохранить народ, традицию, религиозную систему, правильную принадлежность.
А можно смотреть из небесной: кому я принадлежу, ради чего живу, чего ожидаю и за Кем следую.
И тогда еврейская принадлежность сама по себе не является препятствием. Препятствием становится только то, что ставит себя между человеком и Машиахом.
Поэтому моя позиция, если совсем коротко, такая:
еврей, уверовавший во Христа, не обязан перестать быть евреем по происхождению, культуре или народной жизни.
Но если он исповедует Христа, то в отношении веры он уже не может оставаться в религиозном исповедании, которое ожидает другого будущего Мессию или не признаёт пришедшего.
Он верует вместе с Церковью Христовой.
А различия, которые остаются, могут относиться к земной жизни и человеческим традициям, но не должны превращаться в различия самого Евангелия.
И, пожалуй, именно здесь я согласен с вашей «небесной тональностью»: вопрос в конечном счёте не только в том, как человек живёт здесь, под солнцем, а в том, куда направлено его сердце и ради чего он живёт эту временную жизнь.
Речь ведь в конечном счёте не столько о том, от какой именно внешней принадлежности человек должен отказаться, сколько о том, в чём состоит устремление его души и в чём он видит смысл своего существования.
Екклесиаст говорит:
«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?»
То есть Мудрец уже задаёт определённую тональность отношения к земному пребыванию. Человек может сосредоточиться на том, что находится «под солнцем», а может искать то, что выходит за пределы этой временной жизни.
И в этом смысле я понимаю вашу мысль о самоотречении. Христианство действительно не сводится к тому, чтобы стать просто хорошим человеком. Как вы справедливо заметили, добрыми могут быть и люди, которые не знают Бога Израиля. Более того, Павел прямо говорит, что язычники, не имеющие закона, могут «по природе законное делать».
Но вопрос веры начинается дальше.
Человек может быть нравственным — но смертен.
Может исполнять заповеди — но смертен.
Может стараться жить по совести — но смертен.
А вера в Машиаха обращена уже не только к тому, как достойно прожить эту жизнь, а к спасению человека из власти смерти и греха.
Павел поэтому говорит:
«И мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего».
То есть речь идёт не только о нравственном исправлении поведения. Речь об изменении самого человека — и духа, и тела, вплоть до воскресения.
Поэтому я бы сказал: христианская вера действительно предполагает выход за пределы этой земной перспективы.
И здесь ваша формулировка о «небесной тональности», пожалуй, очень точная.
Тогда моё прежнее выражение «по паспорту еврей, по духу Христов» можно оставить как краткую формулу, но с одним уточнением: речь не о том, что еврей перестаёт быть евреем по происхождению. Речь о том, что его окончательная принадлежность определяется уже не национальностью и не религиозной системой, а Машиахом.
И здесь мы, кажется, уже почти согласились.
Если еврей признаёт Йешуа Мессией, то он верует вместе с Его Церковью. И тогда, на мой взгляд, действительно не должно быть разделения в самой вере — ни формального, ни тем более догматического.
Различия могут оставаться в народных и исторически сложившихся традициях, в языке, обычаях, образе жизни. Но сама вера Машиаха не может быть одной для еврея, другой для грека и третьей для кого-то ещё.
Именно поэтому я не очень понимаю выражение «позднейшие догматические конструкции», которое употребил раньше. Если речь именно о вере Христовой, то конструкций не должно быть несколько.
Есть одно Евангелие.
Павел говорит:
«Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема».
И это, собственно, и есть критерий. Не еврейская или нееврейская форма, не национальная принадлежность, не название конфессии, а соответствие тому Евангелию, которое было возвещено апостолами.
И Христос говорит о Церкви:
«Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её».
Поэтому я не стал бы говорить, что каждый исторический вариант христианства автоматически тождествен Церкви Христовой во всём. Но и превращать апостольскую веру в набор разных равноправных догматических систем тоже, на мой взгляд, нельзя.
Отсюда и ответ на вопрос: что к чему приспосабливать?
Я бы сказал: не христианскую веру приспосабливать к иудейской жизни и не иудейскую жизнь механически подгонять под какую-либо конфессиональную систему.
Нужно сначала понять, что такое сама христианская традиция в её основании.
Если это вера во Христа и апостольское Евангелие, то именно эта вера и является определяющей.
А если какая-либо сложившаяся еврейская традиция вступает с ней в прямое противоречие, христианин должен отказаться от этой традиции, а не изменять ради неё Евангелие.
Скажем, христианское празднование Пасхи должно определяться Новым Заветом и жизнью Церкви, а не тем, как сохранить прежнюю религиозную систему. При этом само существование еврейской традиции как народной или исторической традиции я вовсе не считаю проблемой.
И здесь я бы даже не сказал «приспособление».
Скорее, речь идёт о пакибытии — о той новой перспективе, в которой человек начинает жить уже не как тот, для кого земная жизнь является конечной целью.
Павел очень прямо говорит:
«Наше же жительство — на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа».
Вот эта фраза для меня очень важна. Если наше жительство на небесах, то земная жизнь перестаёт быть абсолютной ценностью и становится пространством следования Христу.
И тогда становятся понятны и слова об оставлении дома, братьев, сестёр, родителей, детей и земель ради Него и Евангелия.
Я не понимаю это как юридическое условие спасения — мол, сначала нужно буквально оставить всё перечисленное, и тогда человек будет спасён.
Но я понимаю это как принцип приоритета: если возникает конфликт между земной привязанностью и верностью Христу, последнее должно иметь абсолютный приоритет.
Именно поэтому я бы не стал сводить самоотречение только к «не грешить и исполнять заповеди». Исполнение заповедей — необходимая часть жизни верующего, но самоотречение касается самого центра этой жизни: кому она принадлежит.
И даже Павел в 1 Кор. 7 показывает эту разницу. Там, где он говорит о девстве, он прямо формулирует:
«А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене».
То есть Павел не объявляет брак грехом и не требует разрушать уже существующий брак. Но он показывает, что даже законная и добрая земная связь может занимать внимание человека и ограничивать его возможность сосредоточиться на Господнем.
Поэтому я бы сказал: вопрос не в том, чтобы разрушить всё земное, а в том, чтобы ничто земное не стало выше Господа.
И тут я должен поправить своё прежнее замечание о 1 Кор. 7:17. Вы правы, там действительно есть различие. Павел говорит: «Так я повелеваю по всем церквам», а в другом месте этой же главы прямо говорит: «даю совет, как получивший от Господа милость быть Ему верным».
Поэтому не всякий совет Павла нужно превращать в универсальную заповедь. Но сама фраза «по всем церквам» как раз хорошо показывает другое: апостольская вера обращена ко всем общинам. Не существует отдельного Евангелия для евреев и отдельного Евангелия для язычников.
И вот здесь я возвращаюсь к Торе.
Я не считаю Тору конкурентом Нового Завета.
Но Тора, рассматриваемая вне Нового Завета и вне Машиаха, для христианина уже не является полной картиной Божьего замысла. Не потому, что Тора плоха или отменена, а потому, что в ней самой есть ожидание того, что должно быть исполнено.
Для меня Ветхий и Новый Завет не являются двумя конкурирующими религиями. Это единое Писание, которое достигает исполнения в Машиахе.
Поэтому условно можно сказать: Тора без Машиаха — это незавершённая перспектива; Тора в свете Машиаха — уже часть той полноты, которую раскрывает Новый Завет.
Именно поэтому я не вижу основания говорить: «еврейская вера плюс Христос». Христос не является добавкой к уже существующей вере.
Если человек действительно признаёт Йешуа Машиахом и Спасителем, то изменяется сама перспектива его веры.
Он уже не просто ожидает Спасителя.
Он следует за Спасителем, Который пришёл.
И потому я бы вернулся к тому, с чего начал: дело в устремлении души.
Можно смотреть на жизнь из земной тональности: как сохранить народ, традицию, религиозную систему, правильную принадлежность.
А можно смотреть из небесной: кому я принадлежу, ради чего живу, чего ожидаю и за Кем следую.
И тогда еврейская принадлежность сама по себе не является препятствием. Препятствием становится только то, что ставит себя между человеком и Машиахом.
Поэтому моя позиция, если совсем коротко, такая:
еврей, уверовавший во Христа, не обязан перестать быть евреем по происхождению, культуре или народной жизни.
Но если он исповедует Христа, то в отношении веры он уже не может оставаться в религиозном исповедании, которое ожидает другого будущего Мессию или не признаёт пришедшего.
Он верует вместе с Церковью Христовой.
А различия, которые остаются, могут относиться к земной жизни и человеческим традициям, но не должны превращаться в различия самого Евангелия.
И, пожалуй, именно здесь я согласен с вашей «небесной тональностью»: вопрос в конечном счёте не только в том, как человек живёт здесь, под солнцем, а в том, куда направлено его сердце и ради чего он живёт эту временную жизнь.
Комментарий