Твитнуть
Серебряная пуля и осиновый кол в идеологию путинизма
(Осторожно: лонгрид!)
А потом обсудим, ок?
Ханна Арендт о тоталитаризме https://sfi.ru/science/doklady-stat-i-vystuplieniia/hanna-arendt-o-totalitarizme.html
Эта работа
//Ханна Арендт «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ИМПЕРИАЛИЗМ» («пандвижения») //
- серебряная пуля и осиновый кол в идеологию путинизма.
-----
«КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ИМПЕРИАЛИЗМ» («пандвижения»)
1. Термином «пандвижения» Ханна Арендт назвала вид империализма, который возникал на европейском континенте, в отличие от заморского «потока». Для Арендт это, прежде всего, два движения - славянофильское (его Ханна именует «панславянским») и пангерманское (иногда к ним она присоединяет к ним «польское мессианское». Будем, однако, помнить для себя, что впоследствии возникли и пантюркизм, панарабизм, панисламизм)
Ханна Арендт считала, что «пандвижения» оказали большее влияние на оформление тоталитарных идеологий, чем «заморский» империализм. Гитлер, например, вылупился из скорлупы австрийской ветви пангерманизма: «В Вене я заложил основы и методы политического мышления, которые позднее оставалось только завершить в подробностях и от которых я никогда не отказывался». Да и Сталин, казалось бы, поклонник такого антинационального учения, как марксизм, явил себя миру карикатурой на славянофила! В 1945 году по его приказу был созван Всеславянский конгресс, провозгласивший более чем странные в марксистско-ленинском государстве лозунги: «Русские должны помнить о своем историческом предназначении осуществить объединение славянских народов» и далее: «Существует не только внешнеполитическая, но и моральная обязанность объявить русский язык официальным языком славянских стран».
По мнению Арендт, оба «пандвижения» как общественные потоки возникли раньше заморского империализма, но потом активно занялись соперничеством с ним. («Идее Англии «Я хочу править морем» противостоит идея России: «Я хочу править землей», или - «В конце концов, огромное превосходство «земли» над «морем», высшее значение «власти над сушей» по сравнению «с властью над морем» станет очевидным для каждого»).
В чем Ханна Арендт увидела отличие «континентального империализма» от «заморского» варианта пандвижения настолько незаметное, что долгое время империалистический характер этих европейских пандвижений исследователи вовсе не замечали?
Заморский империализм всегда обряжал свои захватнические замыслы в экономическую (или геостратегическую, но в итоге тоже ведь - хозяйственно нужную) одежку, годную для собственного народа. Континентальный же империализм - и всеславянство, и пангерманизм - экономикой не занимался принципиально. Оба пандвижения считались чисто идейными занятиями! В эпоху, когда почти все ученые считали, что прогресс определяет «движение производства», что «политика и экономика одно целое», подобная разница между двумя империализмами, заморским и континентальным, виделась исследователями и публицистами принципиальной, как бы доказывающей их идейную несовместимость!
Здесь мне (а не Ханне Арендт!) кажется важным отметить такой факт. В XX веке наблюдатели заметили пагубность колониальной заморской экспансии для «национального тела» того или иного народа. Великобритания, конечно, богатела на колоссальных прибылях эпохи империализма, спору нет, но Но отток огромных капиталов и отъезд лучших людей за моря, фактическая эмиграция цвета нации, служившей процессу цивилизованности иных народов, - все подводило островную державу к незаметному для постороннего взгляда дряхлению и упадку. Промышленная база на острове старела, страдала от недостатка финансирования, от рутинного управления, и на первое место в экономике бывшей «мастерской мира» вышла сфера услуг банки, биржи, страховые компании Роль и значение Великого флота как средства торговых связей падала главное место отходило к железным дорогам (позднее к авиации). Чужеземная индустриализация, профинансированная британским капиталом, привела к тому, что повсюду иностранные продукты вытесняли экспортные товары самой Британии. Образовательный уровень в школах тоже снижался для работы в диких колониях не требовался слишком высокий уровень (британский адмирал как-то выразился: «Ум это достояние среднего класса и богемы, а машинами пусть занимаются нижние чины»). На науку стали выделять много меньшую часть государственных расходов, чем в бюджете ее главной соперницы - Германии Германия же, сосредоточенная мудрым Бисмарком в рамках германоязычных народов, развивалась с колоссальной скоростью и постепенно именно берлинский трон сделался самым могущественным в мире!
Но, повторяю, сами по себе хозяйственные успехи, связанные с благополучием нации, вовсе не волновали идейных конкурентов Британии, «пандвиженцев» (и в центре, и на востоке континента). Эти-то мечтали только об одном - о выходе за национальные границы Теоретик панславизма Н. Данилевский в 1871 году восхвалял «политические способности русских Их тысячелетнее государство которых продолжает расти и власть которого, в отличие от Европы, расширяется не заморским способом, но всегда остается сосредоточенной вокруг своего ядра Москвы». По замыслу Данилевского, Российская империя должно включить все независимые балканские страны, Галицию (принадлежавшую тогда Австрии), Турцию (как же Византия!), Венгрию (?), Чехию, Словакию и Истрию с Триестом (нынешним итальянским портом!). Естественно, сии замыслы сами собой подразумевали уничтожение Дунайской империи Габсбургов, о чем поговаривали в русской печати, так что цели будущей Первой мировой войны все же обдумывались кем-то на брегах Невы!
Пангерманцы же сразу начали с расистских деклараций. На конгрессе Пангерманской лиги предлагалось - рассматривать поляков, чехов, евреев, итальянцев и других «таким же образом, как заморский империализм трактует туземцев вне Европейского континента».
Вот еще дополнительное различие двух империализмов, заморского и континентального, мешавшее историкам заметить их сходство: заморский империализм поднимался, как на дрожжах, на сходстве интересов финансистов и люмпенов, выломившихся из национального сообщества. Первые поставляли «делу» капитал, вторые людскую массу, и главная роль в комплоте принадлежала капиталу. Совсем иной социальный расклад возник в империализме континентальном - в пандвижениях. Капиталисты не интересовались этой «толпой», и «толпа» не получала от них финансовой поддержки. Сие обстоятельство тоже маскировало империалистическую сущность пангерманизма и панславизма. В «пандвижениях» видели лишь романтизированных националистов! И в лидеры пандвижений выходили обычно интеллектуалы, изобретавшие для своих систем не финансовые выгоды, как делалось в «заморских вариантах», но «Святость нашего дела» ну, скажем, «Святость Руси» или «Священной Римской империи Германской нации». В публицистике возникал образ «народа-богоносца» или «Третьего рейха» (Арендт цитирует пангерманца: «Есть только одна Империя, как есть только одна Церковь. Все прочее, притязающее на этот титул, может быть только неким государством, или сообществом, или сектой. Но реально существует только одна Империя».) Массовыми участниками движения в Германии были студенты, школьники, люди свободных профессий, гуманитарии
В чем Ханна Арендт видит причину могучей силы этих движений, пангерманского и панславянского, вовсе не профинансированных «власть и деньги имущими»? Она таилась в решающем изменении баланса общественных сил внутри европейских народов.
Национальное государство являло собой баланс противовесов и растяжек между классовыми претензиями разных групп в народе. Роль правительства сводилась к тому, чтобы не допустить разрыва, раскола, нарушения баланса, угрозы для существования нации. Но в эпоху империализма классовая вражда раскалилась до такой степени, что общие интересы нации могли бы в любой момент взорваться от революционного давления изнутри. Раскол общества на классы, воспринимавшие себя, как выражались, «антагонистами» (врагами), вызвал к жизни ответную, центростремительную тягу силы национальной солидарности. В развивавшемся классовом обществе появились огромные группы людей («толпы», по терминологии Ханны Арендт), которые разорвали все связи с традиционными классами, они искали теперь новые социальные контакты с окружающим миром. И «пандвижения» создавались как раз по их запросам, по их умственным и культурным меркам!
«Пандвижения» предложили «выломившимся» из прежнего общества людям новые связи: Арендт назвала их «племенным национализмом». Традиционно европейские нации воспринимали себя как историко-культурные единства, а свои территории как общий дом для всех его обитателей, как плод повседневного труда многих поколений общих предков. Уже при просвещенном абсолютизме так формулировали смысл существования нации: «Короли правят людьми, а общий интерес управляет королем» (из сочинения герцога де Рогана, посвященного великому деятелю абсолютизма, кардиналу Ришелье, 1638 г.). Когда ушли в прошлое просвещенные монархии, гарантом этого «общего интереса», объединявшего нацию, стало видеться общее племенное, этническое происхождение данного народа. «Общество пропиталось духом либерального индивидуализма: его сторонникам ошибочно казалось, что государство правит отдельными людьми. В действительности, оно правило классами, - фиксировала Арендт. - Видимо, такова была воля самой нации, чтобы государство сохраняло ее от последствий чрезмерной раздробленности и в то же время позволяло сохранить индивидуальность личностей Национализм стал ценнейшим средством для скрепления друг с другом централизованного государства и раздробленного общества, он фактически оказался единственной живой связью между людьми в национальном государстве» (ibid, стр. 318).
Поскольку национальное государство было основано на едином для всех праве, на «равенстве всех перед законом», то и чувство национализма тоже контролировалось законом и удерживалось им в неких границах. (Ханна Арендт анализирует попутно ситуацию национальных движений молодых народов Европы в так называемом «поясе смешанного населения» от Балтики до Адриатики: «Их национальность еще не выкристаллизовалась из бесформенного этнического сознания, их языки еще не переросли диалектной стадии, которую миновали остальные европейские народы, прежде чем стать литературными, их крестьяне еще не пустили глубоких национальных корней на собственной земле Вследствие этого их национальная обособленность казалась частным, личным качеством, а не делом общественного значения и развития цивилизации. За невозможностью предъявить ни своей территории, ни государства, ни великих исторических достижений, они могли рассчитывать лишь на самих себя, а это значило в лучшем варианте на свой язык (как будто язык сам по себе был достижением!), а в худшем на свою славянскую, германскую или Бог знает какую душу На территории Австро-Венгрии, и России, и балканских стран находились массы людей, не имевших малейшего представления о patria, о патриотизме, об ответственности за общину Из этой обстановки беспочвенности и вырос племенной национализм». И далее: «Беспочвенность, неукорененность были истинным источником повышенного племенного сознания, а это фактически означало, что представители таких народов не имели определенного дома, они чувствовали себя дома повсюду, где жили люди их племени» (ibid, стр 320). «Это наша особенность, - провозглашал, например, Шёнерер, идеолог пангерманизма в Австрии, - что мы тяготеем не к Вене, а к любому месту, где могут жить немцы».
Новый вид «племенного национализма» принципиально отличался от прежних крайностей шовинизма. «Шовинизм даже в самых диких и фантастических проявлениях не утверждал, что лица французского происхождения, выросшие в других странах, без какого-либо знания французского языка или культуры, есть «истинные французы» благодаря таинственным качествам своих души и тела» (ibid, стр. 312). Шовинистическая мистика, конечно, "сверхчрезмерно" преувеличивала материальные и духовные, но все же подлинные достижения своей нации! «Племенной же национализм» даже в самых его умеренных формах (например, в немецком юношеском движении) сосредоточен был исключительно на «душе». Вот типичное высказывание (хотя не германское): «Личная жизнь всякого истинного поляка есть общественное проявление польскости». Следовательно, былой шовинизм, пусть с огромными и безобразными преувеличениями, опирался все же на историю своего народа, а «племенной национализм» видел базу для себя только в будущем фантазировал ее для нацизма или большевизма, стремившихся покорить весь мир, творил удобную, как выразилась Арендт, «дымовую завесу» и обустраивал стартовую площадку для выхода народов за пределы их традиционных отечеств.
Сделать это было легче легкого, потому что «племенной национализм» всегда твердил, что его народ окружен «враждебным миром», что народ - «один против всех», что пролегла глубокая пропасть между этим народом и всеми другими. Он провозглашал «своих» единственным, неповторимым обществом, несовместимым с другими народами, отрицал возможность единства человечества задолго до того, как эти теории были использованы, чтобы разрушить в человеке все человеческое.
(Осторожно: лонгрид!)
А потом обсудим, ок?
Ханна Арендт о тоталитаризме https://sfi.ru/science/doklady-stat-i-vystuplieniia/hanna-arendt-o-totalitarizme.html
Эта работа
//Ханна Арендт «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ИМПЕРИАЛИЗМ» («пандвижения») //
- серебряная пуля и осиновый кол в идеологию путинизма.
-----
«КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ИМПЕРИАЛИЗМ» («пандвижения»)
1. Термином «пандвижения» Ханна Арендт назвала вид империализма, который возникал на европейском континенте, в отличие от заморского «потока». Для Арендт это, прежде всего, два движения - славянофильское (его Ханна именует «панславянским») и пангерманское (иногда к ним она присоединяет к ним «польское мессианское». Будем, однако, помнить для себя, что впоследствии возникли и пантюркизм, панарабизм, панисламизм)
Ханна Арендт считала, что «пандвижения» оказали большее влияние на оформление тоталитарных идеологий, чем «заморский» империализм. Гитлер, например, вылупился из скорлупы австрийской ветви пангерманизма: «В Вене я заложил основы и методы политического мышления, которые позднее оставалось только завершить в подробностях и от которых я никогда не отказывался». Да и Сталин, казалось бы, поклонник такого антинационального учения, как марксизм, явил себя миру карикатурой на славянофила! В 1945 году по его приказу был созван Всеславянский конгресс, провозгласивший более чем странные в марксистско-ленинском государстве лозунги: «Русские должны помнить о своем историческом предназначении осуществить объединение славянских народов» и далее: «Существует не только внешнеполитическая, но и моральная обязанность объявить русский язык официальным языком славянских стран».
По мнению Арендт, оба «пандвижения» как общественные потоки возникли раньше заморского империализма, но потом активно занялись соперничеством с ним. («Идее Англии «Я хочу править морем» противостоит идея России: «Я хочу править землей», или - «В конце концов, огромное превосходство «земли» над «морем», высшее значение «власти над сушей» по сравнению «с властью над морем» станет очевидным для каждого»).
В чем Ханна Арендт увидела отличие «континентального империализма» от «заморского» варианта пандвижения настолько незаметное, что долгое время империалистический характер этих европейских пандвижений исследователи вовсе не замечали?
Заморский империализм всегда обряжал свои захватнические замыслы в экономическую (или геостратегическую, но в итоге тоже ведь - хозяйственно нужную) одежку, годную для собственного народа. Континентальный же империализм - и всеславянство, и пангерманизм - экономикой не занимался принципиально. Оба пандвижения считались чисто идейными занятиями! В эпоху, когда почти все ученые считали, что прогресс определяет «движение производства», что «политика и экономика одно целое», подобная разница между двумя империализмами, заморским и континентальным, виделась исследователями и публицистами принципиальной, как бы доказывающей их идейную несовместимость!
Здесь мне (а не Ханне Арендт!) кажется важным отметить такой факт. В XX веке наблюдатели заметили пагубность колониальной заморской экспансии для «национального тела» того или иного народа. Великобритания, конечно, богатела на колоссальных прибылях эпохи империализма, спору нет, но Но отток огромных капиталов и отъезд лучших людей за моря, фактическая эмиграция цвета нации, служившей процессу цивилизованности иных народов, - все подводило островную державу к незаметному для постороннего взгляда дряхлению и упадку. Промышленная база на острове старела, страдала от недостатка финансирования, от рутинного управления, и на первое место в экономике бывшей «мастерской мира» вышла сфера услуг банки, биржи, страховые компании Роль и значение Великого флота как средства торговых связей падала главное место отходило к железным дорогам (позднее к авиации). Чужеземная индустриализация, профинансированная британским капиталом, привела к тому, что повсюду иностранные продукты вытесняли экспортные товары самой Британии. Образовательный уровень в школах тоже снижался для работы в диких колониях не требовался слишком высокий уровень (британский адмирал как-то выразился: «Ум это достояние среднего класса и богемы, а машинами пусть занимаются нижние чины»). На науку стали выделять много меньшую часть государственных расходов, чем в бюджете ее главной соперницы - Германии Германия же, сосредоточенная мудрым Бисмарком в рамках германоязычных народов, развивалась с колоссальной скоростью и постепенно именно берлинский трон сделался самым могущественным в мире!
Но, повторяю, сами по себе хозяйственные успехи, связанные с благополучием нации, вовсе не волновали идейных конкурентов Британии, «пандвиженцев» (и в центре, и на востоке континента). Эти-то мечтали только об одном - о выходе за национальные границы Теоретик панславизма Н. Данилевский в 1871 году восхвалял «политические способности русских Их тысячелетнее государство которых продолжает расти и власть которого, в отличие от Европы, расширяется не заморским способом, но всегда остается сосредоточенной вокруг своего ядра Москвы». По замыслу Данилевского, Российская империя должно включить все независимые балканские страны, Галицию (принадлежавшую тогда Австрии), Турцию (как же Византия!), Венгрию (?), Чехию, Словакию и Истрию с Триестом (нынешним итальянским портом!). Естественно, сии замыслы сами собой подразумевали уничтожение Дунайской империи Габсбургов, о чем поговаривали в русской печати, так что цели будущей Первой мировой войны все же обдумывались кем-то на брегах Невы!
Пангерманцы же сразу начали с расистских деклараций. На конгрессе Пангерманской лиги предлагалось - рассматривать поляков, чехов, евреев, итальянцев и других «таким же образом, как заморский империализм трактует туземцев вне Европейского континента».
Вот еще дополнительное различие двух империализмов, заморского и континентального, мешавшее историкам заметить их сходство: заморский империализм поднимался, как на дрожжах, на сходстве интересов финансистов и люмпенов, выломившихся из национального сообщества. Первые поставляли «делу» капитал, вторые людскую массу, и главная роль в комплоте принадлежала капиталу. Совсем иной социальный расклад возник в империализме континентальном - в пандвижениях. Капиталисты не интересовались этой «толпой», и «толпа» не получала от них финансовой поддержки. Сие обстоятельство тоже маскировало империалистическую сущность пангерманизма и панславизма. В «пандвижениях» видели лишь романтизированных националистов! И в лидеры пандвижений выходили обычно интеллектуалы, изобретавшие для своих систем не финансовые выгоды, как делалось в «заморских вариантах», но «Святость нашего дела» ну, скажем, «Святость Руси» или «Священной Римской империи Германской нации». В публицистике возникал образ «народа-богоносца» или «Третьего рейха» (Арендт цитирует пангерманца: «Есть только одна Империя, как есть только одна Церковь. Все прочее, притязающее на этот титул, может быть только неким государством, или сообществом, или сектой. Но реально существует только одна Империя».) Массовыми участниками движения в Германии были студенты, школьники, люди свободных профессий, гуманитарии
В чем Ханна Арендт видит причину могучей силы этих движений, пангерманского и панславянского, вовсе не профинансированных «власть и деньги имущими»? Она таилась в решающем изменении баланса общественных сил внутри европейских народов.
Национальное государство являло собой баланс противовесов и растяжек между классовыми претензиями разных групп в народе. Роль правительства сводилась к тому, чтобы не допустить разрыва, раскола, нарушения баланса, угрозы для существования нации. Но в эпоху империализма классовая вражда раскалилась до такой степени, что общие интересы нации могли бы в любой момент взорваться от революционного давления изнутри. Раскол общества на классы, воспринимавшие себя, как выражались, «антагонистами» (врагами), вызвал к жизни ответную, центростремительную тягу силы национальной солидарности. В развивавшемся классовом обществе появились огромные группы людей («толпы», по терминологии Ханны Арендт), которые разорвали все связи с традиционными классами, они искали теперь новые социальные контакты с окружающим миром. И «пандвижения» создавались как раз по их запросам, по их умственным и культурным меркам!
«Пандвижения» предложили «выломившимся» из прежнего общества людям новые связи: Арендт назвала их «племенным национализмом». Традиционно европейские нации воспринимали себя как историко-культурные единства, а свои территории как общий дом для всех его обитателей, как плод повседневного труда многих поколений общих предков. Уже при просвещенном абсолютизме так формулировали смысл существования нации: «Короли правят людьми, а общий интерес управляет королем» (из сочинения герцога де Рогана, посвященного великому деятелю абсолютизма, кардиналу Ришелье, 1638 г.). Когда ушли в прошлое просвещенные монархии, гарантом этого «общего интереса», объединявшего нацию, стало видеться общее племенное, этническое происхождение данного народа. «Общество пропиталось духом либерального индивидуализма: его сторонникам ошибочно казалось, что государство правит отдельными людьми. В действительности, оно правило классами, - фиксировала Арендт. - Видимо, такова была воля самой нации, чтобы государство сохраняло ее от последствий чрезмерной раздробленности и в то же время позволяло сохранить индивидуальность личностей Национализм стал ценнейшим средством для скрепления друг с другом централизованного государства и раздробленного общества, он фактически оказался единственной живой связью между людьми в национальном государстве» (ibid, стр. 318).
Поскольку национальное государство было основано на едином для всех праве, на «равенстве всех перед законом», то и чувство национализма тоже контролировалось законом и удерживалось им в неких границах. (Ханна Арендт анализирует попутно ситуацию национальных движений молодых народов Европы в так называемом «поясе смешанного населения» от Балтики до Адриатики: «Их национальность еще не выкристаллизовалась из бесформенного этнического сознания, их языки еще не переросли диалектной стадии, которую миновали остальные европейские народы, прежде чем стать литературными, их крестьяне еще не пустили глубоких национальных корней на собственной земле Вследствие этого их национальная обособленность казалась частным, личным качеством, а не делом общественного значения и развития цивилизации. За невозможностью предъявить ни своей территории, ни государства, ни великих исторических достижений, они могли рассчитывать лишь на самих себя, а это значило в лучшем варианте на свой язык (как будто язык сам по себе был достижением!), а в худшем на свою славянскую, германскую или Бог знает какую душу На территории Австро-Венгрии, и России, и балканских стран находились массы людей, не имевших малейшего представления о patria, о патриотизме, об ответственности за общину Из этой обстановки беспочвенности и вырос племенной национализм». И далее: «Беспочвенность, неукорененность были истинным источником повышенного племенного сознания, а это фактически означало, что представители таких народов не имели определенного дома, они чувствовали себя дома повсюду, где жили люди их племени» (ibid, стр 320). «Это наша особенность, - провозглашал, например, Шёнерер, идеолог пангерманизма в Австрии, - что мы тяготеем не к Вене, а к любому месту, где могут жить немцы».
Новый вид «племенного национализма» принципиально отличался от прежних крайностей шовинизма. «Шовинизм даже в самых диких и фантастических проявлениях не утверждал, что лица французского происхождения, выросшие в других странах, без какого-либо знания французского языка или культуры, есть «истинные французы» благодаря таинственным качествам своих души и тела» (ibid, стр. 312). Шовинистическая мистика, конечно, "сверхчрезмерно" преувеличивала материальные и духовные, но все же подлинные достижения своей нации! «Племенной же национализм» даже в самых его умеренных формах (например, в немецком юношеском движении) сосредоточен был исключительно на «душе». Вот типичное высказывание (хотя не германское): «Личная жизнь всякого истинного поляка есть общественное проявление польскости». Следовательно, былой шовинизм, пусть с огромными и безобразными преувеличениями, опирался все же на историю своего народа, а «племенной национализм» видел базу для себя только в будущем фантазировал ее для нацизма или большевизма, стремившихся покорить весь мир, творил удобную, как выразилась Арендт, «дымовую завесу» и обустраивал стартовую площадку для выхода народов за пределы их традиционных отечеств.
Сделать это было легче легкого, потому что «племенной национализм» всегда твердил, что его народ окружен «враждебным миром», что народ - «один против всех», что пролегла глубокая пропасть между этим народом и всеми другими. Он провозглашал «своих» единственным, неповторимым обществом, несовместимым с другими народами, отрицал возможность единства человечества задолго до того, как эти теории были использованы, чтобы разрушить в человеке все человеческое.
Комментарий