Аббат. Подумайте, какие преимущества дает вам вера. Если
бы вы верили...
Дидро. Конечно, тогда исчезают все затруднения. Так
Паскаль и рассуждает: истинна или ложна наша святая
религия, говорит он, вы ничем не рискуете, признавая ее
hqrhmmni, но вы рискуете всем, считая ее ложной. Но ведь
то же самое могут сказать и иудей, и мусульманин, и
гугенот. Это седло, которое подходит всем лошадям, это
кресло цирюльника, пригодное для всех задов. Но, к
сожалению, дорогой аббат, я не обладаю этим целебным
средством, этой панацеей, которую вы называете верой, то
есть способностью верить в такие вещи, про которые мы
знаем, что они явно ложны, немыслимы и невероятны. Для
меня стол это стол, стул стул, хлеб только хлеб и
вино тоже только вино. И я не могу сказать, чтобы это
отсутствие веры меня очень беспокоило, чтобы оно
угнетало, расстраивало, отравляло и мучило меня днем и
ночью. Я не могу сказать, что от отсутствия веры я теряю
способность пить и есть. Отнюдь нет. Я не могу этого
сказать, так как, напротив, это неверие или незнание ни в
чем не нарушает моего душевного равновесия. Но утверждать
и защищать некоторые вещи, которые недоступны нашему
разуму и которые совершенно ускользают от нашего
понимания, уверять, что это истина, и упрямо
провозглашать их вот что кажется мне столь же дерзким,
как и смешным. Но если это сверхъестественное стараются
навязать другим, что случается всегда с теми людьми,
которые уверены, что они одни владеют дарованным свыше
знанием, абсолютной истиной, истиной, от которой зависит
наше вечное блаженство, тогда... Думай, как я, иначе
бог накажет тебя! Думай, как я, иначе я убью тебя! вот
вывод и заключение из слов этих людей. Разве Библия,
например, книга Второзаконие, не призывает убивать тех
граждан, которые не разделяют наших религиозных
верований? Будь то брат, сын, дочь, мать, супруга не
делай никакого исключения; не спорь с ними, а немедленно
убей! Это сказано ясно и откровенно. Очаровательная
программа, и составлена она от имени бога! Заметьте,
аббат, что, предлагая таким образом кому-нибудь
переменить веру, вы требуете от него поступка, который
сами отказываетесь совершить. Что же это за логика, а?
Аббат. Но...
Дидро. Я знаю, я угадываю ваше возражение. Вы скажете,
что ваша вера хороша и истинна, что это единственно
хорошая и единственно истинная вера, тогда как моя не
стоит и гроша. Помните письма, которыми обменялись когда-
то папа и герцог де Сюлли? Святой отец выражал
гугенотскому министру одобрение его политики и
прекрасного образа правления и как добрый пастырь,
желающий вернуть в стадо заблудшую овцу, заканчивал
письмо, заклиная Сюлли не отвращать глаз от божественного
света, видеть правду там, где она действительно
находится, и вернуться в лоно церкви. Именно об этом я и
прошу каждый день небо, когда молюсь за вас, ответил ему
Сюлли, и никогда не перестану просить бога об обращении
вашего святейшества в истинную веру.
Аббат. Какой цинизм!
Дидро. Это ответ овцы пастырю. Но вернемся... вернемся к
нашим овцам. Если хорошенько подумать, разве бог является
нам как-нибудь иначе, чем только в воздаваемом ему
поклонении?
Разве вы видели какие-нибудь иные его проявления, аббат?
Аббат. Но позвольте, дорогой философ, достаточно лишь
открыть глаза и поглядеть вокруг себя. Вся природа...
Дидро. Значит, слепые, которые никогда ничего не видели,
не способны представить себе... Аббат. Оставим слепых.
Дидро. Хорошо, но нам, всем зрячим, разве не одни наши
молитвы, приношения, религиозные церемонии
свидетельствуют нам о существовании бога? Но я не могу
скрыть от вас, что меня и некоторых других это не может
удовлетворить. Мы хотели бы, чтобы свидетельства о
существовании бога не всегда исходили только от нас, но
хотя бы изредка от самого бога, которого так
прославляют и величают, которому так поклоняются и
которого так покорно умоляют.
Аббат. Некогда были и такие свидетельства. Они записаны в
священных книгах.
Дидро. Да, но у вас одни священные книги, а у ваших
соседей другие; все они различны. И, кроме того, мне
хотелось бы самому видеть все это и самому
констатировать... Почему-то, в конце концов, от имени
бога говорят всегда люди, и они же претендуют быть
представителями всевышнего на земле. Но эти доверенные
лица никогда не предъявляют нам своих верительных грамот,
никогда!
Аббат. Нет, предъявляют, только вы упорно не хотите их
видеть.
Дидро. Но я только этого и требую, и сверх того, чтобы
эти грамоты были хоть сколько-нибудь ясны, точны и
убедительны, но этого-то, увы, никогда и не бывает! И
заметьте, кроме того, это соображение отнюдь не в пользу
божества, по крайней мере, того божества, какое нам
рисуют, что повсюду, где признают бога, существует
культ, а повсюду, где есть культ, нарушен естественный
порядок нравственных обязанностей.
Аббат. Нарушен? Каким это образом? Дидро. Безусловно.
Пропустить в воскресенье обедню или съесть в пятницу
кусок баранины является более тяжким преступлением, чем
украсть кошелек у соседа или обесчестить его дочь. Да это
и понятно! В первом случае вы наносите оскорбление самому
богу, во втором только вашему ближнему. Вы читали
историю этого пастуха из окрестностей Неаполя, который
при случае, но довольно часто, занимался разбоем и
который на исповеди признавал себя виновным только в том,
что нарушил пост, проглотив по ошибке немного скоромного.
О всех его грабежах, покушениях и убийствах ничего не
говорилось на исповеди. Все это не шло в счет. А вот
история другого разбойника, перепачканного кровью его
жертв. Он каялся, что съел в пятницу кусок хлеба с салом.
У нас достаточно человеку перед смертью получить
отпущение грехов, чтобы прямым путем направиться в рай,
несмотря на его поведение при жизни, несмотря на его
постыдные и гнусные дела. У индусов, если человек умер на
берегу Ганга или его прах брошен в эту реку, он будет
спасен и сразу допущен в рай. Подумайте немного, дорогой
аббат, как эта мысль о боге и геенне огненной искажает и
нарушает весь ход наших рассуждений. Разве но эта мысль,
как сказано в Духе законов, заставляет нас считать
необходимым то, что в действительности должно быть для
нас безразличным, и в то же время заставляет нас считать
безразличным то, что является строго необходимым? И разве
не эта самая мысль толкает нас на убийство десятков тысяч
людей только потому, что они верят иначе, чем мы!
Вальденсы, альбигойцы, Варфоломеевская ночь, инквизиция,
даргонады всего не упомнишь, ясно это доказывают. А
человеческие жертвоприношения, предназначенные для того,
чтобы умилостивить высшее существо всеблагого и
lhknqepdmncn бога? Вы сами писали, аббат, я вспоминаю
одно из ваших сочинений: Долгое время люди не знали
иного средства, чтобы отвратить от себя гнев божий, как
пролить на жертвеннике человеческую кровь...
Аббат. Речь шла о язычниках.
Дидро. В этом отношении мы не изменились. Мы сожгли на
кострах множество иудеев и замучили множество неверных...
Так что один из ваших собратьев, аббат де Лонгрю, который
занимается халдеями и древней Францией, как вы
занимаетесь греками, полагает, что если судить по тому,
сколько крови было пролито во имя религий, то они
принесли больше зла, чем добра.
Аббат. Конечно, де Лонгрю ученый, но он слишком
экстравагантен. Во всяком случае, дорогой философ, каковы
бы ни были эти религии, без них вы обойтись не можете.
Дидро. Не можем?
Аббат. Нет, и никогда не сможете; народ всегда будет
нуждаться в каких-нибудь обрядах при браках и рождениях,
в погребальном пении, в трауре при похоронах, в святой
воде для окропления могил. Иначе он боялся бы уподобиться
животным, которые совокупляются и умирают без всяких
обрядов и трупы которых кидают потом в навозную кучу.
Дидро. Позвольте, аббат, разве мы не родим совершенно так
же, как животные? Разве мы не дышим и не едим, как они?
Разве мы не схожи с ними во всех отправлениях нашего
организма? Разве Соломон не учит нас, что существование
человека не отличается от существования животного и что
после человека остается не больше, чем после животного? К
чему же такое резкое разграничение и это презрение?
Животные являются и должны быть для нас меньшими
братьями; у них, правда, несколько меньше разума, чем у
нас, но те же потребности, те же желания, те же
страсти... Неужели, по-вашему, мы должны отказаться от
еды, чтобы не походить на животных?
Аббат. Мы должны стремиться не походить на них в дурном.
Мы должны стараться, по возможности, обращать свои
помыслы к небу.
Дидро. А также наши взоры: Os sublime dedit.
Аббат. Конечно!
Дидро. Еще один вопрос тревожит меня и не дает мне покоя.
Миллионы и миллиарды звезд носятся в бесконечном
пространстве, и они обитаемы, подобно нашему маленькому
земному шару. Так думают, по крайней мере. Так вот,
неужели обитатели этих миров также совершили первородный
грех, или оригинальный грех да, да! оригинальный и
нуждаются в искупителе-мессии, в девственнице, которая
рожает?.. (Игра слов: original первородный; original
самобытный, оригинальный)
Аббат. Вы слишком много хотите знать, дорогой философ.
Для таких любопытных, как вы, и уготован ад.
Дидро. Вы шутник! Вы принимаете меня за Демаи.
Аббат. Нисколько. Но так как вы сами признаете, что все
эти вопросы обсуждаются безрезультатно уже от самого
сотворения мира, я вас спрашиваю: какая польза продолжать
спорить по этим вопросам?
Дидро. На этот раз, аббат, я слышу из ваших уст золотые
слова. Мы попусту теряем время. Паскаль предупреждал нас
об этом: всякий философский спор, говорил он, даже вся
философия не стоит и часа труда.
Аббат. Это относится к нашей, человеческой, земной
философии, но...