Дидро. Да, ко всему, что ослепляет и очаровывает. Толпа
любит все чудесное, и чем непонятнее, загадочнее,
сказочнее оно, тем больше нравится и пленяет. Но мы,
философы, призванные к тому, чтобы видеть вещи в возможно
более ясном свете, что, признаться, не легкое дело, мы
работаем над тем, чтобы до минимума сократить число
одураченных людей. Мы полагаем, что самая большая услуга,
которую можно оказать людям, заключается в том, чтобы
научить их пользоваться своим разумом и считать истинным
то, что они могут проверить и констатировать. Вы ведь
должны признать, не правда ли, что чем больше просвещен и
развит народ, тем быстрее слабеет и исчезает в нем вера в
сверхъестественное. Большая или меньшая степень веры в
сверхъестественное всегда определяется той или иной
ступенью цивилизации. Посмотрите, что представляют собою
дикари, с которыми встретился Бугенвиль. У них все
связано с колдовством, магией, волшебством, чудом. А ведь
у нас чудеса стали довольно редким товаром, аббат,
несмотря на падкость толпы на чудесное и непостижимое!
Чудеса там, где в них верят, и чем больше верят, тем чаще
они случаются. Не так ли? Видите ли, дорогой аббат, когда
вступают в это царство сверхъестественного, исчезают все
границы, и ты не знаешь, куда идешь и что встретишь. Один
уверяет вас, что он пятью хлебцами накормил пять тысяч
человек. Прекрасно! Завтра, глядишь, другой станет вас
уверять, что он накормил одним-единственным хлебцем
пятьдесят тысяч человек, а послезавтра третий возьмется
m`jnplhr| воздухом пятьсот тысяч. Ладанки, носимые на
шее, и другие амулеты охраняют нас от всякого несчастного
случая и излечивают от всех болезней. Чтобы успокоить
припадки бешенства у одной из этих сумасшедших женщин,
которых называют бесноватыми, прибегают к клистиру из
святой воды, к этому вернейшему средству! Во многих наших
деревнях достаточно пронести по улице мощи какого-нибудь
святого, несколько обломков костей, в Бургундии,
например, мощи святого Потенция, чтобы выглянуло солнце
или пошел дождь, стало бы жарко или, наоборот, прохладно.
А как вам правится святой Дионисий, который шествует,
держа в руках свою отсеченную голову, фокус, который у
него спешит заимствовать святой Савиниан, после того как
его обезглавил император Аврелий. А святой Николай! Он,
оказывается, начал поститься со дня своего рождения: по
средам и пятницам он сосал грудь своей кормилицы только
раз в день. А эта благочестивая знатная дама, которая
забеременела в отсутствие мужа? Святая, имя которой она
носила, свершила с божьей помощью чудо: у дамы не только
исчезла беременность, по эта беременность перешла на
упомянутую святую, не помню уже, святую Пелагею или
какую-то другую, которая таким образом взяла на себя
грех или, вернее, последствие греха. А что вы думаете о
двух черепах святого Панкратия, память которого
почитается и празднуется в двух соперничающих друг с
другом церквах: один череп принадлежал Панкратию, когда
ему было 22 года, а другой когда ему было 36 лет. Нет
ничего более развлекательного, дорогой аббат, чем чтение
житий святых, и у меня часто было желание описать все
это... Но это уже сделано: мы имеем Золотую легенду.
Аббат. Но никто не заставляет вас верить ей.
Дидро. Позвольте. Этот вздор преподносят нам ваши самые
знаменитые агиографы.
Аббат. Это не догматы веры.
Дидро. Ага, вы уже и отступаете, аббат, вы прячетесь.
Если можно выбирать между всеми вашими чудесами...
Аббат, Конечно, можно и даже нужно.
Дидро. Попробуйте убедить в этом наших деревенских
священников! Сколько у них этих самых святых Потенциев! И
даже все ваши непреложные догмы: ваш бог в трех лицах;
ваши злые ангелы, которые восстают против своего творца и
пытаются свергнуть его с трона; ваша Ева, созданная из
ребра Адама; ваша пресвятая дева, которую посещают
молодой человек и голубь и которая беременеет, но не от
молодого человека, а от птицы; пресвятая дева, которая
родит и остается девственницей; этот бог, который умирает
на кресте, чтобы умилостивить бога, а затем воскресает и
возносится на небо (куда на небо?), все это, дорогой
аббат, мифология, язычество, всему этому та же цена, что
и мифам об Уране, Сатурне, Титанах, о Минерве, выходящей
в полном вооружении из головы Юпитера, о Юноне,
забеременевшей от Марса только потому, что она вдохнула
запах цветка, об Аполлоне-Фебе, управляющем колесницей
солнца... Все это один и тот же бред. Наш друг Гольбах
охотно заявляет, что сверхъестественное его не
интересует. Оно ничего не говорит ему: это заблуждение и
безрассудство. Думать, что простыми словами, то есть
сотрясением воздуха вследствие движения языка, можно
изменить законы природы, то, что называют велениями
судьбы, разве это не безумие, в самом деле?
Аббат. Да нет же, философ, нет. Ведь эти слова обращены к
bepunbmnls существу, ко всемогущему, бесконечно
совершенному, бесконечно доброму отцу, который
выслушивает их и запоминает...
Дидро. И который внемлет им? Пусть будет так! И вот вам
пример: несчастная женщина, которую мы видели в церкви
св. Роха. Но где же доказательство, что этот отец, столь
добрый и милосердный, к помощи которого вы прибегаете,
слышит вас? Никто не обладает этим доказательством. Что
касается меня, я был бы действительно рад получить его.
Но нет ничего, решительно ничего, всегда одно
непостижимое и нерушимое молчание. Какой-то правитель
области, а может быть, даже епископ или кардинал, я уж
не помню теперь, упрекал другого епископа за нарушение
его инструкции. Монсеньор, ответил тот с благородной
уверенностью, я молился, я просил совета у бога, я
обращался к распятию... Ну, и надо было, глупец,
делать то, что сказали тебе бог и твое распятие,
прервал его первый. Иными словами, нужно было сидеть
смирно и ничего не делать. Бог! Ведь это просто слово,
один обыкновенный слог для объяснения существования мира.
И заметьте при этом, что в общем это слово ничего не
объясняет, так как, если вы мне возразите, что ни одни
часы не были сделаны без часовщика, я спрошу вас, кто же
сотворил этого часовщика, и, таким образом, мы окажемся
снова на той же точке, вернее, при одном и том же
вопросительном знаке.
Аббат, Однако, Дидро, разве вы сами не провозглашали
некогда существование этого часовщика?
Дидро. Провозглашали это слишком сильно сказано!
Аббат. Но по рукам ходило одно ваше письмо, где вы
буквально заявляли следующее: Я верю в бога, хотя и живу
в мире с атеистами...
Дидро. Письмо к Вольтеру... Это было написано, чтобы
доставить ему удовольствие... Что же, вы видели эту
мазню? Вот что со мною бывает, аббат: когда я нахожусь
среди атеистов, если только они существуют, мне приходят
в голову все аргументы в пользу бытия бога; когда же я
среди верующих, происходит обратное: в моем сознании
совершенно непроизвольно возникают все аргументы,
опровергающие, подрывающие и разрушающие понятие о боге.
Аббат. После этого признания вы уже не станете отрицать,
мой дорогой Дидро, что в вас сидит дух противоречия.
Дидро. Конечно, противоречие, или, по крайней мере,
возражение, есть стимул, услада и приправа всякого
разговора. Если бы мы все были всегда одного мнения, как
все было бы однообразно, скучно и плоско! На земле
невозможно было бы жить. Различие мнений так же
необходимо и неизбежно, как и разнообразие лиц и
характеров. Нужно это признать и нужно согласиться, что
то, что нравится одним, не может нравиться всем другим.
Но нет, не думайте, дорогой друг, что доводы против того,
что защищает мой собеседник, возникают у меня в голове
только в силу моей суетной любви к возражению. Это просто
свойство моей природы, странность, которую я констатирую
и признаю, по которую я не могу объяснить. Как хотите, но
это так.