Твитнуть
[IMG]file:///C:\DOCUME~1\23A4~1\LOCALS~1\Temp\msohtml1\02\clip_ image001.gif[/IMG]Владимир Дьяченко
Или повесть о том, как примирился Иоанн Кронштадтский со Львом Толстым.
Часть первая.
От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься /Мф.12:32/
Воздвигнуть надо дух православия в себе самих и объединиться в восстании против всякого образа мыслей, не согласного с ним.
Этим одним отразим врагов Христа. Начать должны вы светские.
Между вами расходится зло, вы должны начать восстание против него. Говорите же и пишите. Вы всё слагаете на духовных. Да, мы только по догадке судим какие речи там между вами ходят.
Придите и откройтесь, что такое там делается между вами. [1]
Мы гадаем только, что есть лица, которые составляют заговоры против Христа Спасителя и против Святой Церкви Его. Но какими мыслями они руководствуются не слышим. Спорить же с предположениями есть то же, что борьба с тенями. Святитель Феофан Затворник //[2]
Вопрос: За что был предан анафеме Толстой, являющийся, по моему мнению, настоящим христианином по убеждению? Действует ли анафема до сих пор?[3]
Андрей /газета «Символ Веры»/
Ответ: Лев Толстой настойчиво убеждал, что может верить в Бога и не принадлежать Церкви.[4] Он сам не принадлежал Церкви. Церковь лишь констатировала факт.
Но скажите, если человеку известен закон всемирного тяготения, и, зная последствия, он бросается с 9 этажа и разбивается кто виноват?[5]
У Церкви совсем другие примеры настоящих христиан: преп. Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Амвросий Оптинский, святые страстотерпцы Борис и Глеб, благоверные князья Александр Невский,, Даниил, Моисей и тысячи других.
А вот образ Толстого абсолютно не соответствует святости этих людей.
Преп. Серафим Саровский говорил: Стяжи дух мирен и вокруг тебя спасутся тысячи.
А что же стяжал к концу жизни Толстой? Одиночество, мятущаяся душа, постоянные колебания.
Прочтите ещё раз его «Исповедь»[6]. Вряд ли вы после прочтения сможете признать, что Толстой не сомневался в истинности своего христианства. Иначе не пошёл бы он в Оптину пустынь, не ходил бы вокруг скита в 1910 году, не посылал бы телеграмму в Оптину с просьбой к старцу Иосифу прибыть к нему.
Ветвь, оторвавшаяся от дерева, засохнет. От гордыни не смог вернуться обратно.
Иеромонах Амвросий /Ермаков/газета «Символ Веры»
Вымыслы человеческие ненавижу, а закон Твой люблю; ненавижу ложь и гнушаюсь ею; закон же Твой люблю. /Пс.118:113/
За что ? Вопрос, заданный Андреем, нередко возникает у многих. Ответы, как правило , путанные, разные и противоречивые. Над Православной Церковью, кажется, тяготеет какое-то странное, необъяснимое и, что всего хуже, неприятное недоразумение. При перечитывании писем и дневников Льва Толстого мне пришла мысль организовать встречу, свести вместе двух общепринятых противников мыслителей, протоиерея, настоятеля Андреевского собора в Кронштадте, Иоанна Кронштадтского[7], причисленного к лику святых Русской Православной Церковью[8], одного из основателей «Союза русского народа»[9], участника церковной травли Толстого, ижертву этой травли, самого Льва Николаевича, которого представлять не нужно.
Мысль эта пришла, может быть, совсем и не случайно. Богу было угодно, - а тут подвернулся я. Ведь Бог иногда использует и крайне немощные сосуды, когда Ему что-то нужно сделать срочно, а под рукой ничего путного не оказывается.
Сначала я противился: мол, а что подумают люди? Почитатели Иоанна Кронштадтского скажут,- кощунство![10]
Почитатели Толстого, в свою очередь, - да как можно?! [11]Человекам нельзя, а Богу всё можно.
В теле встретиться они уже не могут, да и делать это не к чему, тем паче, что оба презирали плоть и с высочайшим почтением и осторожностью относились к мысли. Обоим выпала доля быть не только созерцателями но и участниками предреволюционных событий. На краю своей земной жизни эти два старца дышали одним и тем же грозовым воздухом, читали прессу, возмущались и тревожились за будущее.
Они оставили нам самое ценное, что у них было мысли.[12] Мысли эти пролежали уже сто лет под спудом по понятным причинам. И теперь, когда обнародованы дневниковые записи Иоанна Кронштадтского[13], а письма и дневники Льва Толстого лежали и лежат в пыли среди многотомных изданий, было бы непозволительной роскошью пренебрегать ими, если не сказать преступно.[14] Предлагаемый ниже диалог позволит в какой-то степени заглянуть во внутренний мир людей, силою обстоятельств оказавшихся противниками, так и не поняв друг друга.
По ходу диалога обнаружилось поразительное взаимопонимание и согласие по самым важным вопросам мироощущения, взаимодействия Бога и человека, природы Бога и человека. Каждый поведал о своей невидимой брани и своём понятии Царского Закона. Несколько витиеватый слог Иоанна Кронштадтского и обилие цитат из Евангелия на церковно-славянском языке нисколько не затрудняют понимание, а скорее создают своеобразный колорит. Наставнический же тон Иоанна Кронштадтского и исповедальный тон Льва Толстого придают разговору правдоподобный и доверительный характер размышления и нащупывания Бога, где Лев Толстой воспринимается как ищущий и сомневающийся, а Иоанн Кронштадтский как нашедший и самоуверенный.
Самым болезненным был вопрос о соотношении веры и разума. Настойчивое увещевание Иоанна Кронштадтского, настаивание на том, чтобы Лев Толстой вернулся в лоно Православной Церкви, вызывает недоумение со стороны последнего, для которого это сделать так же трудно, как «птице снова войти в яйцо».
«Да умастится сердце моё благоуханием незлобия» - таким напутствием открывает диалог Иоанн Кронштадтский.
[1] Русская православная церковь в начале ХХ века переживала жестокий кризис. Она была частью госаппарата и вместе с ним выполняла полицейские функции. Каждый священник должен был докладывать по начальству, если прихожанин на исповеди говорил о каких-то противоправительственных намерениях. Нарушалось христианское таинство. Доверие к церковному клиру таяло на глазах./ Сергей Гаврилов, Новости-Н
ФЕОФАН (Георгий Васильевич Говоров), св. епископ (1815-1891), рус. правосл. подвижник, духовный писатель и экзегет.
В 1872 Ф. почти полностью прекратил контакты с внешним миром, уйдя в затвор (сам он, по смирению, слова «затвор» не любил и называл свое уединение «запором»). Но, удалившись от мира, святитель продолжал духовно руководить множеством людей, с к-рыми состоял в переписке (ежедневно он получал 20-40 писем). Его эпистолярное наследие составляет целую б-ку по всем вопросам духовной жизни. Свои письма святитель печатал в церк. журналах, они выходили также отд. изданиями. Годы затвора были для него годами непрестанной молитвы и труда (литературного и физиечского)
[3] Российское правительство не захотело отмечать юбилейную дату смерти Толстого на общенациональном уровне. Он по-прежнему неудобен для власти. Отлученного от церкви борца с государственным насилием, спустя 100 лет, отлучили от человеческой памяти.
Сергей Гаврилов, Новости-Н
[4] Важнее защиты исторической Церкви выяснение того, что, не веря в божественную природу Христа, Толстой не верил, да и не мог верить в Церковь как в мистическую реальность, как в Тело Христово, никак не ответственную за грехи пап, епископов и святейших прокуроров. Нет сомнения, что господствующее в мире зло надо объяснять прежде всего изменой христиан христианству,-но нет сомнения и в том, что исправиться и преодолеть свои грехи христианство может только в осуществлении подлинной Церкви.
[5] О Боге же я говорю, потому что это понятие самое простое, точное и необходимое, без которого говорить о законах нравственности и добра так же невозможно, как говорить о той же небесной механике, не говоря о силе притяжения, которая сама по себе не имеет ясного определениятак и Христос и всякий мыслящий человек не может не сказать, что есть что-то такое, от чего произошли мы и всё, что существует, и как будто по воле которого всё и мы должны жить. Вот это и есть Бог понятие очень точное и необходимое./Ответ Льва Толстого В.Стасову.1894/
[6] "Исповедь" Толстого есть потрясающий образец искреннего покаяния и подлинного искания, - поиска ответа на самый элементарный и самый актуальный вопрос: зачем я живу? Свой поиск и свой банальный вопрос Толстой сворачивает в философскую проблему: "Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожился бы неизбежно предстоящей мне смертью?" (1991,с.53. Генрих Грузман. Лев Толстой укоряющая совесть России./
[7] Пастырь истины так называли праведного Иоанна Кронштадтского современники. Простой приходской священник взял на себя крестный подвиг исповедника Христова в предгрозовые для Русской земли годы. Этот подвиг состоял в полном самоотречении во имя спасения людей. «Я не свой я Божий», говорил отец Иоанн. Он спасал всех, шел навстречу людям, терпя непонимание и близких, и духовенства
[8] 14 июня 1990 года новый Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, избранный на том же Поместном Соборе, который канонизировал и отца Иоанна Кронштадтского, совершил прославление праведника. За восемь месяцев до этого Иоанновский монастырь был возвращен Русской Православной Церкви и силами сестер Пюхтицкой женской обители начал восстанавливатьс
[9] Окропив хоругвь и знамя Союза Русского Народа святой водой, отец Иоанн Кронштадтский с благоговением поцеловал знамя и вручил его преклонившему колена Дубровину Пламенную речь произнес председатель Союза Дубровин, рассказавший, как не по дням, а по часам растет Союз Русского Народа, превращаясь для врагов в грозную силу. Речь вождя приветливо слушал отец Иоанн и одобрительно кивал головой Отец Иоанн Кронштадтский постоянно поддерживал Союз, он передал большую по тем временам сумму в 10 тыс. руб был не только жертвователем, но и формально состоял членом СРН, собственноручно написав заявление под № 200787 15 октября 1907 постановлением Главного Совета СРН он был избран пожизненным почетным членом Союза Русского Народа».
[10] Протоиерей Андреевского кронштадтского собора отец Иоанн Сергиев не избегнул ни прижизненной славы, ни поношений. Он был обласкан правителями и признательностью тысячных толп, осыпан миллионными пожертвованиями, которые через его руки растекались по множеству рук больных, убогих и немощных Но ни грех гордости, ни грех мшелоимства не проникли в него. Осознавая свое высокое предназначение, он знал: и хула, и хвала столь щедро расточались не ему, но Тому, Кого он представлял как священник на этой многогрешной земле.
[11] Как только не клеймили отца Иоанна: и монархистом, и черносотенцем, и гордецом, и грубияном, и мздоимцем Ну о последних трех эпитетах мы уже упоминали, а что касается первых двух Да, его принимали при дворе, да, у него на руках почил в Бозе император Александр III, да, он предостерегал против низвержения существующего порядка, предрекая все те беды, которые в скором времени и обрушились И этот черносотенец за всех молился, всем помогал и всех исцелял именем Христовым и молитвою. Всех: правых и неправых, православных и инославных, верующих и язычников, мусульман и иудеев, он был просто христианином, всем свидетельствовавшим о Христе, всё и всех примиряющим. Считается, что на трех праведниках «держится» город. На праведном Иоанне, как показала история, держалась вся Россия.
[12] Свой дневник, оставленный в назидание потомкам, отец Иоанн назвал «Моя жизнь во Христе». И действительно, его невозможно представить вне молитвенного предстояния пред Богом: ни на минуту не прерывался подвиг молитвы келейной, общественной, над болящим или сокрушенным, дома, в храме, в коляске, в апартаментах, на пароходе Образ, не поддающийся художественному описанию: вера, чистота и свет, стоящие вне словесной красивости и надуманности.
[13] Свидетелями такой внутренней работы батюшки теперь являются для нас его дневники. Записывая ежедневно все переживания души, как благодатные, так и греховные, он за все доброе благодарил Господа, а со злом усиленно боролся и заботился об изглаждении его через самоукорение, молитву и тайное покаяние. В последнем отец Иоанн приобрел необыкновенную удобоподвижность: всякое недоброе чувство, всякий дурной помысел непременно сопровождался у него сокрушением и взыванием ко Господу о прощении и помиловании. /.Арсений Ждановский/
[14] Но, друзья мои, это великая неблагодарность! Я говорю вам это совершенно искренне. Являясь православным священником, членом той Церкви, которая издала определение, отлучающее Толстого от Церкви, я тем не менее подчеркиваю, что это вовсе не означает, что мы должны быть несправедливы к этому человеку и перечеркнуть то, что волновало этого ушедшего из жизни гиганта, может быть, гораздо больше, чем его художественные произведения. Это была его внутренняя жизнь, это было то, что мучило и восторгало его на протяжении всей его долгой жизни./А. Мень/
