Для Павла наступили самые тяжелые дни. Недоумение, вызванное его отказом, скоро прошло. Начались пересуды и догадки, которые сперва были совершенно фантастические. Одни говорили, что Павел открыл, что он нечаянно совершил преступление и оттого стал такой унылый и отказался от старшинства. Другие утверждали за достоверное, что он зачитался Писанием и, занесшись умом, замышляет основать какую-то новую веру. Потом догадки переменились, и толки стали назойливее, получив некоторое фактическое основание.

Не будучи в состоянии справиться с мучившими его сомнениями, Павел пришел к несчастной мысли обратиться к отцу Василию, как единственному ученому в вере человеку, от которого он надеялся получить разъяснение. Утром, когда он знал, что отец Василий должен быть дома, Павел зашел к нему с малым приношением, которое оставил на кухне. Отец Василий удивился его приходу, однако принял его радушно и даже усадил на стул: он не был спесив и держал себя просто. За это прихожане многое прощали ему.
- Ну, что тебе? - спросил он.
- Вот, батюшка, - начал Павел, - я хотел вас спросить насчет одной вещи. Встретился я с одним человеком ученым, и он мне насчет Иоаннова Евангелия сказал, будто ученые люди нашли, что оно не Иоанново и что много есть в Писании такого...
- Как? Что? - вскричал отец Василий, краснея от гнева. - Так ты вот куда! Ах ты разбойник, безбожник! Вот ты куда гнешь...
- Да нет, батюшка, я тут ни при чем, - Павел старался его успокоить. - Я сам...

Но отец Василий не хотел ничего слышать.
- Пошел вон! Вон сию минуту, чтоб духу твоего здесь не было...
Он закашлялся и не мог говорить дольше. Все попытки Павла объяснить ему в чем дело были безуспешны.
Отец Василий так его и прогнал, ничего ему не сказавши, и потом стал всюду ругать Павла и штундистов за то, что они Писание отвергают и Бога не признают.

Между штундистами прошла весть, что Павел ходил к попу. Иные подозревали, не задумал ли он вернуться к православию. Другие повторяли то же, что отец Василий: что Павел совсем от веры отметается. Стали припоминать, что в городе Павел много путался с молодым барчуком, открытым безбожником, и даже ехал с ним вместе обратно, и решили, что он от него-то и заразился и впал в грех сомнения, который всего труднее извиняется сектантами.

Мало-помалу отношение к Павлу переменилось. Его стали чуждаться не только свои, но и православные. Штундистская община была так возбуждена по поводу его, что и православные, которые обыкновенно ничего не знали об их внутренних делах, стали догадываться, что у них что-то неладно и что Павла его единоверцы почему-то чуждаются. И странно, хотя штундистов в деревне не любили, однако тут православные приняли приговор штундистов на веру и тоже стали сторониться от Павла и в свою очередь сочинять про него всякие небылицы.

Ульяна ревниво прислушивалась ко всем этим толкам и не могла удержаться, чтоб не передавать их Павлу. Она негодовала на людскую глупость и непостоянство и втайне надеялась, что, быть может, раздражение заставит Павла бросить то, что она считала его непонятной "дурью". В последний год, если Лукьяну случалось когда отлучаться, Павел всегда исполнял за него все обязанности старшего брата, и все, мать в особенности, так и смотрели на него, как на его будущего заместителя. А теперь вдруг - на поди! Ни с того ни с сего он отказывается и из первого человека в общине становится последним. Она жестоко мучилась, хотя перед сыном старалась этого не показывать. Но Павел это видел и глухо страдал. С матерью о своих сомнениях он не заговаривал, да и вообще почти ни о чем не говорил. Он весь ушел в себя, в ту внутреннюю борьбу и ломку, из которой он не видел выхода. После жгучей боли и ужаса первых дней на него нашла тупая апатия. Он стал как-то равнодушен ко всему и ко всем. Раз при нем кто-то заговорил о Гале и Панасе: они должны были скоро венчаться, потому что приближался великий пост, когда православных не венчают.
Павел выслушал это известие совершенно безучастно: даже ухом не повел, точно никогда в жизни не думал о Гале. Сердце его застыло и закаменело и, казалось, утратило способность трепетать от радости и сжиматься от горя.

На моленья он продолжал ходить, но сидел в стороне и никакого участия ни в чтении, ни в собеседовании не принимал. Службу обыкновенно вел Кондратий, а когда его не было - кто-нибудь из других старших братьев. Старики, руководители общины, держались тверже толпы. Они помнили Лукьяна и надежды, которые он возлагал на своего молодого ученика, и стояли твердо против враждебного течения. Нужно было дать парню подумать, собраться с духом: лукавый силен и всякие проделывает с человеком вещи. Они-то и удерживали общину от окончательного выбора наследника Лукьяну. Между ними было решено ждать до великого поста.
Вложения